Сюзанна и Александр - Страница 111


К оглавлению

111

— В одной рубашке? — переспросил он задумчиво.

— Да, и почти босиком. Это не считая того, как вы меня мучили до этого.

Насмешливо глядя на меня, он спросил:

— А зачем, позвольте узнать, вы ушли в одной рубашке? Чтобы убедительнее разыграть мученицу перед мадам де Лораге?

— Черт возьми, да ведь вы сами не позволили мне одеться! — вскричала я, пораженная таким лицемерием, и кулаки у меня невольно сжались.

— Я?

Он покачал головой.

— Вы что-то выдумываете. Зачем мне было выгонять вас в одной рубашке, если уже на следующий день вы получили весь свой гардероб?

— Вы можете говорить что угодно, — сказала я с отвращением, — но было так, как говорю я, и Гариб не посмел бы всего этого сделать, если бы вы ему не приказали. Вы хотели убить меня, и этого я никогда не забуду. И Эжени не забуду, и эту англичанку, и детей!

Медленным тоном, он с насмешкой произнес:

— Похоже, я из жертвы превратился в кровожадного преступника. А ведь все гораздо проще, сударыня.

— Проще — для вас, потому что вы сидели дома и здесь изобретали способы, как бы посильнее уязвить беззащитную женщину, у которой нет ни денег, ни шуанов.

— Эта беззащитная женщина нанесла мне удар более точный, чем любой опытный дуэлянт. Я слишком любил вас и слишком вам верил. В этом вся причина.

Я безразлично произнесла:

— Надеюсь, по мере уменьшения вашей любви уменьшатся и кары, которые обрушиваются на мою голову.

— Не надейтесь. Если епископ Дольский приедет в мае в Бретань, он, возможно, иначе посмотрит на дело о разводе.

9

Весной 1799 года в Бретань и Вандею снова пришла война.

Шуанерия, затихшая было в продолжение трех последних лет, снова вспыхнула, и шуаны не ограничивались теперь лишь нападением на дилижансы. Само число повстанцев невероятным образом увеличилось раза в три; летучие отряды синих испарились, республиканцы боялись даже показываться на дорогах и спасались за стенами городов, где их защищали гарнизоны. Жители деревень, ферм, хуторов, усадеб надели белые кокарды; исчезла всякая власть, кроме власти роялистских предводителей, назначенных Людовиком XVIII из Митавы. Главным человеком в Бретани стал Кадудаль. Снова заговорили о десанте эмигрантов из Англии; английские корабли выбрасывали на бретонский берег оружие и тюки с фальшивыми ассигнатами, предназначенными для того, чтобы вызвать финансовый хаос в Республике.

Положение режима было очень сложным. С тех пор как в декабре прошлого года Англия, Неаполь и Россия вступили в новую коалицию, каждый день можно было ожидать, что начнется новая война за Италию. Австрия разрешила русским войскам пройти по своей территории. Ссылаясь на это, Директория объявила этим странам войну.

Объединенная русская и австрийская армия под командованием Суворова выступила в поход и 26 апреля в сражении на реке Адда нанесла поражение французской армии генерала Моро, на следующий день вступила в Милан, а позже захватила всю Ломбардию. Стремительным маршем продвигаясь с востока на запад Италии, Суворов отбрасывал откатывавшиеся под его ударами французские войска. В конце мая союзные армии вступили в Турин, овладели Касале и Валенцой. Чуть позже в сражении на реке Треббиа Суворов разбил армию Макдональда.

Все, что завоевал Бонапарт в 1796 году, было потеряно в два-три месяца. Хотя правительственная печать скрывала истинное положение дела и даже сообщала какие-то мифические сведения о том, что русско-австрийская армия окружена войсками французов, роялисты получили правдивую информацию из Англии, и отныне повстанцы воевали под единым девизом: помочь Суворову! Суворов, даром что был иностранец, нес сюда то, что все здесь так страстно желали увидеть: реставрацию монархии, изменение узурпаторского режима, возвращение законного государя на престол. А поскольку республиканские войска отступали на всех фронтах, такая перспектива сейчас не казалась фантастической.


Я, впрочем, была так занята своими собственными проблемами, что внимания на это почти не обращала, тем более что шуаны и их война ничем мне грозить не могли. Все требовало моей заботы — и дети, и Сент-Элуа, и даже работы в поле.

Я продала все драгоценности до единой, подаренные мне Александром, за исключением обручального кольца, и это дало мне возможность продолжить отстройку Сент-Элуа. По крайней мере, летом работы не остановятся. На все остальное денег уже не было, на мебель и обстановку — тоже. Но пока некогда было думать о мебели. В Сент-Элуа кипела работа, здесь трудились каменщики, кровельщики, столяры — всего двадцать человек, не считая батраков, которые могли работать, лишь следуя чьим-то указаниям, и никакого ремесла толком не знали. Подоткнув юбку до колен, засучив рукава, я бегала из одного конца стройки в другой, покрикивала, отдавала приказания, помогала, делала все, что было в моих силах, и мои щиколотки всегда теперь были забрызганы известкой.

Невозможно описать, как это шло мне на пользу. Я словно воскресла за эти весенние месяцы. Я снова чувствовала себя сильной, уверенной, самостоятельной, независимой; ко мне вернулось убеждение, что я все могу и всего добьюсь сама, если только приложу усилия. Я как-то повзрослела душевно. Мне уже не казалось, что я ребенок, брошенный на произвол судьбы.

И вот однажды, 3 мая, в день обретения святого креста, когда я, стоя на табурете, белила потолок, мне показалось, будто кто-то на меня смотрит. Медленно обернувшись, я взглянула и онемела от неожиданности.

В проеме двери стоял высокий ладный подросток лет двенадцати, смуглый, загорелый до черноты, с синими глазами на красивом аристократическом лице, решительным подбородком и твердой линией губ. Он был одет в светло-серый, военного покроя сюртук, сапоги выше колен, небрежно завязанный галстук — словом, почти как мужчина. Он был без шляпы, и вьющиеся черные волосы его были взъерошены. Выправка у него была, как у настоящего военного, а аристократизм чувствовался во всем — в осанке, посадке головы, в чуть надменной линии еще детски пухлых губ.

111